Майя решила, что вполне может выйти на веранду и заговорить с ним. До того как она успела передумать, она уже стояла рядом с ним.
Конечно, он продолжал дуться, и Майя с трудом сдержала смех. Но это не отвлекло ее от цели.
— О господин, — произнесла она. Сочный запах сандалового дерева плыл в воздухе при каждом ее движении.
Конечно, Джеральдо не стал отвечать ей сразу же. Ожидая, она посмотрела на озеро, окрашенное пурпурными отсветами садящегося солнца. В других местах поверхность была темно-зеленой, почти черной. Туда уже падала тень. Наконец Майя услышала, как Джеральдо вздохнул, и повернулась к нему с робостью и смущением, которые умела изображать.
— Ты до сих пор сердишься на меня?
Она была поражена тем, что его лицо практически ничего не скрывало, в отличие от лиц индусов. Он был для нее словно голым. Его чувства проявлялись на лице, словно краска. Она увидела не только его гнев, но и желание. Горящие глаза казались глубже и темнее, чем у большинства мужчин, и контрастировали с бледной кожей, которая светилась в лучах заходящего солнца. Он глубоко дышал сквозь стиснутые зубы, словно каждый вдох давался ему с усилием.
— О дорогой, ты до сих пор очень сердишься?
— А разве мне не следует сердиться? Я проявил доброту к тебе, а ты меня оскорбила.
— Ты говоришь правду, и мне стыдно.
Это было действительно так: Майя сожалела о том, что сказала раньше, как и о том, что собиралась сделать. Она знала, что лучшая ложь та, в которой есть доля правды.
На него стали действовать ее слова, ее опущенные глаза, близость ее тела, сандаловая паста и собственный запах ее тела. Казалось, между ними начинал дрожать воздух.
— Ну, ты была расстроена, — произнес он немного хрипло. — Этот евнух может и камень из себя вывести.
Когда Майя улыбнулась мужчине, глядя прямо ему в глаза, он резко сглотнул и осмотрелся вокруг. Веранда была пуста. В коридорах стояла тишина. Они были одни.
Она позволила ощущению полного уединения поглотить их.
— Если я очень искренне попрошу, ты сможешь простить меня? — Майя склонила голову, потом очень медленно подняла красивые глаза с золотистыми крапинками.
Похоже, Джеральдо было даже трудно глотать.
Зашуршал зеленый шелк сари. Майя подняла маленькую ручку и положила один пальчик на грудь Джеральдо. Ее голос напоминал шепот ветра.
— Может, тебе удастся простить твою Майю? Если она будет очень мила с тобой? Если она приложит все усилия, чтобы извиниться перед тобой?
Джеральдо наблюдал за пальчиком Майи, который шел у него по рубашке, вызывая дрожь, потом оказался внутри джамы и коснулся кожи.
— Это неправильно, — сказал Джеральдо. Голос звучал хрипло. Даже вороны прекратили каркать. Везде воцарилась тишина. Вокруг них была ночь.
— Правильно или неправильно, что нас остановит? — она склонилась вперед и приподнялась на цыпочках. В результате ее губы оказались совсем рядом с его ухом. — Разве ты не хочешь того же, что и я?
Она протянула руку и провела ею по его руке.
Она дрожала, или это дрожал он.
С веранды до мужской половины было недалеко, как и до комнаты Джеральдо, как и от двери в комнату до его постели.
И только после того как они стали единым целым и разъединились, только после стонов и ударов плоти о плоть и вхождения плоти в плоть в прохладном воздухе сумерек, только после того как их вздохи соединились с запахом сандалового дерева и пота, только после того как она отдышалась, а Джеральдо заснул, пока она гладила его щеку, которая блестела, словно металл, в последних лучах садящегося солнца, — только тогда Майя обнаружила неожиданный недостаток в своем плане.
После двух дней качки в задней части повозки крестьянина Слиппер увидел чудо. Два дня он ел только лепешки и бананы и слышал разговоры только о засухе, пугалах и навозе, и теперь Слиппер задрожал, как дрожит человек при виде наконец открывающейся перед ним двери тюрьмы. Он боялся даже дышать, чтобы видение не исчезло. Но крестьянин рядом с ним только выругался при виде этого зрелища, сжал кулаки и в раздражении прижал их к голове. Слиппер обнаружил, что он любит жаловаться.
— Клянусь бородой Пророка! Разве я не говорил, что милостивый Аллах ненавидит крестьян! Разве это не доказательство? Это твоя вина, евнух! Ты принес несчастье!
— Я, господин? — маленькие глазки Слиппера округлились.
Они увидели это зрелище, когда подъехали почти к самому перекрестку, откуда шла дорога на Биджапур. Несмотря на слабое зрение, Слиппер разглядел то, что нужно, перед рядом фургонов, повозок, телег и погонщиков со скотом, которые неподвижно стояли на перекрестке.
— Спасибо всем ангелам, — прошептал про себя Слиппер.
Но крестьянин спрыгнул с повозки, держась за голову, словно она вот-вот взорвется. Слиппер тоже спрыгнул. Остальные путешественники уже выстраивались за ним, раздраженные, как и крестьянин. Владелец повозки нашел других, готовых слушать про его несчастья с большим интересом, чем пассажир, и перестал обращать внимание на евнуха. Слиппер проталкивался сквозь толпу, пока не оказался у перекрестка, но остановился позади людей, которые там ждали: он пока не хотел, чтобы его видели.
Под качающейся тенью дерева с огромными ветками, которое пологом нависало над перекрестком, стояла дюжина стражников и перегораживала дорогу. Они были высокими, сильными и темнокожими. На копьях виднелись зеленые кисточки — знак евнухов, стражей гарема.
Слиппер сразу же понял, что это евнухи с раздавленными яйцами.